― Да вы просто смеетесь, милостисдарь!
А. П. Чехов. «Смерть чиновника»

 

 

 

I

В трактирах ― добрая душа ―
Сентябрь, прожига рыжегривый,
Транжирил гривенник за гривной
А не осталось и гроша ―
Утоп дурак в Неве игривой,
Близ Воскресенского моста.
Будь Волга-матушка иль Мста
Его достойнее награда,
Но у Твери и Новограда
Своих сказаний закрома.
Я просвещенному полмиру
Не ради Бога, задарма,
Пою Российскую Пальмиру!

 

II

Над валом грозныя Невы,
Над гребнем северного взморья
Велеречивая исторья:
Из первобытной синевы
Явись, Петровское подворье,
Окном в чужую светозарь
И образами на Казань!
Тебя, о, бронзовая львица ―
Благословенная столица,
Люблю из тысячи причин,
Любовью чистой, непритворной,
Как сущий червь ― столичный чин ―
Военный, статский ли, придворный!

 

III

Могильным хладом октября
Тянуло с Финского залива.
В колодцах ветер выл сварливо
И волн волокна в Охте прял.
Светило ― синее, как слива,
Катяся, юркало в подвал,
На крыши иней выпадал,
И длилась скверная погода,
Что десять месяцев от года
Не покидает Петербург ―
Булыжно-каменные копи.
И днесь до первых снежных пург
Все вкруг ― ухабистые топи.

 

IV

Традициям вверяя дань,
Тупил смиренное перо я,
Покуда приступ геморроя
Не тряс предательскую длань.
Представлю наскоро героя,
Немногословно, аки встарь:
Один коллежский секретарь.
Живая брошена на пол нить,
И нечем более наполнить
Часы вечерние молитв ―
Одне газетные халтуры
Пестрят, изрядно умалив
Величину его натуры.

 

V

Да, Двуочёчников хвороб
И тощ был, точно багровище,
Имел столовые полтыщи,
И во тщете сосновый гроб
На Большеохтинском кладбище
В тени кленовых анфилад
Обрел три дни тому назад,
Скончавшись к четверти второго
В своем дому в канун Покрова,
В расцвете лет ― ни стар, ни млад;
Сестре замужней, Софье Львовне,
Квиток оставив на заклад
Двух сотен саженей в Коломне.

 

VI

«Прощай, прощай, истлевший лист!
Щекой к земле прильнем мы оба.
Крылом дотронься крышки гроба,
Мой сопричастник-фаталист.
Разверзся, осени утроба,
Пролейся, дабы в вечном сне
Мне виться кленом по весне,
Скорбеть, клонясь, о человеке!
Увез в непрошеном ковчеге
Мою босую тень Харон.
В меня бросали комья глины
Распорядитель похорон
И чернофрачные пингвины».

 

VII

Иван Аронович Веслов
И Зигмунд Маркович Липович
Рыдали хором: «Павел Львович!»
Столоначальник-пустослов,
Изображал тоску и горечь
И порывался уж долой.
Но став, как дьяк за аналой,
Советник статский, за ограду,
Басил зазубрену тираду:
«Не ровен час! Не равен чин.
А судят ― что? по верхородству?!
Сей сын Отечества почил
От прилежанья к письмоводству,

 

VIII

Не взявши в жизни и рубля! ―
Провозглашал распорядитель, ―
Любил Пал-Львовича проситель!
Будь пухом милому земля,
Небесным царствием обитель!..
Пять красных сверху и медаль…
Полней налейте, милосьдарь!» ―
Окончил спич советник статский.
Актеры поснимали цацки ―
Повязки с правых рукавов.
Облобызав бок саркофага,
Пошли… Начнем? без дураков!
Терпи, казенная бумага!

 

IX

Грозны казенные дома,
Тихи зелены коридоры,
Темны присутственные норы,
Грузны аршинные тома,
Тесны архивные каморы.
Почиют прахи во гробах ―
На полках шкапов, в коробах ―
Пуды ничьих энциклопедий.
Мышам архивным на год снеди,
А нам в три века не объять
Полков на «Аз», эскадры «Веди»,
Редута «I», дружины «Ять»,
Которой нет уж и на свете.

 

X

Дежурный «Невский альманах»,
Откуда модами, страстями,
Столицей правил с волостями
Литературный Мономах ―
На стеллажах с «Ведомостями»,
А под плитой «Ведомостей»
Тузы и крезы всех мастей,
Разрядов, ведомств, иерархий;
Бытописания монархий;
Очищены печной золы
Журналы бурс и семинарий;
В обертках «Северной пчелы»
Доносы тайных канцелярий

 

XI

Лежат за давностию лет.
Бог весть, какие мизантропы
Среди надгробий торят тропы,
А извлекли на божий свет
Из гроба с «Вестником Европы»
Изрядно выцветший листок ―
О прошлом квартале «Свисток»:
«Знамена армии Барклая!..»
Не то… «Веленьем Николая…»
Опять не то. А вот, отсель:
«…Отлично служит и поныне
Наш Двуочёчников, Пэ-Эль,
В Большой Морской, в таком-то чине…»

 

XII

Пал-Львович, строго говоря,
Сколь ни питал к чинам влеченья,
Не получил их попеченья.
«…На должности секретаря,
Означенной “без порученья”,
Во все урочные часы».
И ниже, в четверть полосы,
«Свисток» печатал панегирик.
Редактор ― уж искусный лирик! ―
Сварганил живо, будь здоров,
Словес заумные завалы.
Чихвостить бы редакторов:
Глупцы, льстецы и честохвалы!

 

XIII

Газетчик в наше время ― раб
Скупой риторики печатной.
Чуть цензор: «Цап!» ― на двор попятный,
И нате: новый дифирамб,
Такой же стройный и опрятный,
Что пробуждается тоска.
Ату редактора «Свистка»!
Тут я помыкаюсь в сторонке,
Простите: сам ― при газетенке.
Нет-нет, с меня велик ли прок?
Почто досталось против шерсти?
Пишу в неделю сорок строк
В отдел «Губернских происшествий».

 

XIV

Редактор! Скорбен твой удел…
«Пал-Львович (легок на помине!)
В Большой Морской, посередине,
Меж двух Коллегий Важных Дел,
Отлично служит и поныне,
С осьми, (высвобождаясь к трем),
В присутствиях секретарем.
И не сыскать, пусть путь неблизкой,
Во всей империи Российской
От Запада и на Восток,
В Европе нынешней иль прежней
(В том поручается «Свисток»)
Секретаря куда прилежней.

 

XV

(Павлуши нашего честней).
В Буэнос-Айресе и Ницце…
Но полно-те о загранице!
(Позвольте, судари: черт с ней!)
Жив в нашей Северной столице ―
Не скупердяй, не мещанин ―
Благопристойный Гражданин!
(Не бос, но прост, без выкрутасов).
Напрасно Николай Некрасов
Предвосхищал гражданский гнев:
«Дрожи! Не можно быть поэтом!»
Вот Павел Львович ― светский лев
И скромный малый (и с приветом).

 

XVI

Всем миром возблагодарим
Засим чиновника простого.
(Прорек: «Блаженный, право слово!»
О нем владыка Питирим).
Господ Липовича, Веслова…
(Сих супротив чернильный «прим.»)
Благодарим, благодарим!
Столоначальницкое братство
Сулит губернское богатство!
Мечтали бы Москва и Мценск
Иметь такие поступленья».
(Здесь крепость цензорская: «В ценз.
Редактор ― в Третье отделенье»).

 

XVII

За нумерованным бюро,
Под мутным римским циферблатом
И неразменным постулатом:
«Проситель! Слово ― серебро,
Молчанье обернется златом!»
Дремал «великосветский лев»,
Ладонью зубы подперев.
Высокоставленные лица
Висели в рамах. Лик сонливца
Любовно писан с осетра:
Физиогномика героя ―
Со лба узка, в носу востра ―
Была… коллежского покроя.

 

XVIII

С таким лекалом, как ни шей,
Все в государевых галерах
Равно, что розы на шпалерах.
Владельцев худосочных шей
Не терпит «Анна» в кавалерах.
Когда б усами запаслась
Сия людская ипостась
На зависть матушке-природе,
Пал-Львович, в некотором роде
Страсть вожделеющий к усам,
Служить бы мог в кавалергардах
И слыть прелестником у дам:
Весь свет ― в усах и бакенбардах!

 

XIX

Но стать стола ― в секретаре.
Теперь помадят самородки
Проборы, модные бородки,
Но лучше муха в янтаре,
Чем ушлый уж на сковородке:
Уж роз в петлицы рассует!
Дела ж не требуют сует.
Разменян день, лег полдень на кон.
Часы запели, как диакон
Успенской церкви на Сенной
В час упокойной литургии.
И за сутулою спиной
Качнулись две литые гири.

 

XX

Громоподобный секретер
Секретаря без порученья
Стоял в передней учрежденья,
К всему, что звалось «интерьер»,
Исполненный пренебреженья
На бонапартовский манер.
Его порожний шифоньер
Стеснен был спящим дарованьем
Сезонным обмундированьем,
Прошений сотнею томов,
И источал прескверный запах
Из сокровенных закромов,
Взывавший к думам о сатрапах.

 

XXI

Для сотрапезников иных
Уж у парадных запрягали,
Согласно табели регалий,
Перекладных и именных.
Сей час «обедней» нарекали,
Чтоб исповедовать меню
На Старо-Невском avenue.
― Гони, брат, к Палкину привольно!
Лицом ударившись пребольно,
Разверзнул вежды буквоед.
Постясь на пятом дню недели,
Извлек обыденный обед
Из теплой пазухи шинели.

 

XXII

В известном нумере «Свистка»
(Что в предстоявшие поминки
Липович «жарил» без запинки)
Душистой корюшки-снетка
Лежали жареные спинки
На секретере-алтаре,
Лучась неслыханным амбре.
Ту рыбку, ваше благородье,
Водь неводами в половодье
Берет с прадедовых времен.
И подает под желатином,
Под шестилетний «Sauvignon»
Дюссо купеческим детинам.

 

XXIII

Захлопотал чудак, кряхтя
Возясь с газетной багателью ―
Семинаристом над бретелью.
Распеленал, как поп дитя
Перед крестильною купелью.
Как Галатею Рафаэль,
Раздел осетр свою форель!
Как покрывая лоб браздами
Он поддевал хвосты перстами
И нежно спинки целовал!
Изгладывал с любого боку,
И ломтик малый смаковал.
И так откушал, слава Богу.

 

XXIV

Топили модные пенсне
В «Merlot» коллежские Весловы.
Их беззастенчивые вдовы,
«Мадам Клико» и «Паскине»,
Влекли в парижские альковы.
Блистала лондонская снедь:
Нафаршированная сельдь,
Шпинат, пашот, капустный броуз;
Под молодое «Wheeler-rose»
По-бирмингемски потроха.
И щеголяли половые:
«Виндзор-с! Хемпширская-с уха!» ―
За нескупые чаевые.

 

XXV

Испив пустого кипятку,
Пал-Львович вмял (не для издательств)
Пяток нечаянных ругательств
В четырестопную строку
(Словцо не терпит отлагательств,
Когда язык обволокло,
Хоть дуй в сердцах на молоко!)
И канул в омуте ходатайств
Из тома тайных соглядатайств:
«Тому десятая верста
От Белой. Блок, помещик. Статский.
Ревизских душ, числом полста,
Сокрыл из яблонецкой сказки».

 

XXVI

«Смотритель Сомов Валерьян
Со станционной мызы Выра
Гостей обкрадывал, проныра.
Впрягал непоеных крестьян
И в чистой горнице трактира
Поил сивухой, прохиндей,
Чернобородых лошадей!»
«Фельдъегерь Порховского тракта
Фаддей Плесков, каков дурак-то! ―
С кульерским Яшкой-ямщиком
Затеяв гнать без подорожной,
Бил Валерьяна канчуком!» ―
Том болтовни пустопорожней.

 

XXVII

«Не все то впрок, что дармово.
Приняв имение близ Луги
(От покровителя супруги),
Иван Никитич Дурново,
Оставив скорбные потуги
Придать укладу новизну,
Заклал в сохранную казну
Дом по-над заводью, два луга,
Дворовых с утварью ― до струга.
Парк листвяной ― по деревцу,
И все, в чем отчая природа,
Спустил литовскому дельцу
Для лесопильного завода».

 

XXVIII

Под ворсом воровских одежд
Доносчиков от фарисейства,
Под носом льстивого лакейства,
На берег речки Оредеж
Шмыгнуло детство! Эко действо!
Худая память ― калита
Скитальца!.. Церковь! Коли та,
Что с голубыми куполами
И деревянными полами,
И длинной розовой полой,
За нею ― праздничные домы!
Картуз долой! и век долой!
Там ветлы ― влет, и жухнут жомы!

 

XXIX

Павлуши малого покой ―

Миротворящая светлица!

(Молись, проси, а все не снится).

Крестится пухлою рукой

Дитя! На кой ему столица

В ее гранитной правоте?

С дырой на centre de gravite

Штаны коллежского мундира?

Нужна ль столичная квартира,

Когда она темней, тесней

И холодней жандармской будки?

Когда под Богом нет честней

Голубоокой незабудки!

 

 

XXX

 

Внемли симфонии реки,

Июля песне беззаветной!

Журчанью нивы заповедной

Осанну пылкую реки,

Мой присный отрок!.. Павлик бледный,

Коллежский скисший секретарь,

Повороти-ка календарь

На день далекий, в сказ изустный,

Беги без устали, безусый,

В душистый август!.. Грезы сквозь

Прибилось головокруженье ―

Над вязью кляуз вкривь и вкось

Разверзлась кладезь Наложенья.

 

 

XXXI

 

Действительный и проч., и проч.

Советник Хлюстов ― слово в слово:

«Подать фельдъегеря Плескова

Коллегии казенных почт!»

«Изъяв из ведомства Морского,

Дурного (впрочем, status quo,

Исправлено на «Дурново»)

Назначить в ведомство другое,

К чертям собачьим, в Бологое!»

Чиновник, обмакнув перо,

Кропал: «Исполнено сей датой-с!»

И Исполинское нутро

Съедало-с книгу соглядатайств.

 

 

XXXII

 

Еще июльский часослов

Над Павлом Львовичем качался,

Когда обедни час кончался,

С бульвара пятился Веслов

И важно службе поручался:

Прилежно брался за перо

И хлопал крышкою бюро,

И кашлял так по-деловому,

Что посетителю любому

Казалось крайне не с руки

Испрашивать протектораций.

Тут появлялись кошельки

Не без солидных ассигнаций.

 

XXXIII

 

«Проситель ― глуп, пустоголов:

Нет принцев в наших свинопасах.

Радеет всякий о запасах

Пеньки, да головы орлов

Повсюду рдеют из-за пазух», ―

Их, словно ловкий птицелов,

Из гнезд выманивал Веслов.

То ― так, без слов, лукавы взоры

Скосив на ящичек конторы,

То лил слова, что поп ― елей.

И ― прыти, закусивши трензель:

Не меньше тысячи рублей

Умел истребовать за вензель.

 

 

XXXIV

 

Привит чиновнику недуг ―

Всяк пристав зрит себя министром

И между службою и вистом

Проводит с пользою досуг:

На зависть будущим лингвистам

Востроконечное перо

Запустит ловко в bolero;

Закрутит так аляповато,

Что буквица запанибрата

Заспорит с княжеским гербом.

Смелее почерк, тверже руку,

И скоро ― прочим поделом! ―

Продашь дороже закорюку!

 

 

XXXV

 

Весловский вензель тем и брал,

Что отдаленно, мало-мальски,

Он походил на генеральский.

И будто даже генерал,

Марьян Альбертович Ковальский,

Ценил, как истинный знаток,

Сей искушенный завиток.

Большая «Веди» означала

Беспрекословное начало.

Конец ― терялся в кружевах.

И млел проситель изумленный,

В коллегиальных жерновах

Молясь на вензель вожделенный.

 

 

XXXVI

 

Купца избавив от хлопот,

Скупца ― от куцых сбережений,

Чреде ходатайств и прошений

Придав законный оборот

Из недурных соображений:

«Купчина ― сущий жидомор.

Не приступом, так на измор

Прищучишь ― экой, право, скряжник…»

Иван Аронович в бумажник

Прибрал полученный доход.

И с тем хранящийся с обедни

Превздорный врезал анекдот:

«Каков курьез! К-хех! Онамедни,

 

 

XXXVII

 

При обстоятельствах таких,

Что сказ до страмоты вульгарен,

Скончался генерал Булгарин ―

Владелец дрожек щегольских,

Помещик русский, добрый барин,

Рубаха-парень, хват, вдовец,

Мот, хлебосол и удалец;

Двух дочерей отец-кормилец.

Да-с, милосьдарь, однофамилец

Издателю «Пчелы». И черт

Их перепутал бы, да ноне

Того уж нет, что сам-четверт

С купцами игрывал в «Дононе»

 

XXXVIII

 

В бостон и банк. Матер, хитер,

Лужен картежный заводила.

Партнер потрафил ― пофартило:

Загнул трефовую понтер,

Приличный куш сорвал кутила ―

Пять тысяч легкою рукой ―

В последний вечер, роковой.

В бокал клико текло рекою!

Покойник не желал покою,

Все угостил двойным. На том

Откланялся и, право слово,

Куда спешил? В доходный дом,

В Мещанскую!» ― несло Веслова,

 

 

XXXIX

 

И пот струился по челу, ―

«…Бо мертвые не имут страму.

Не то попал бы в эпиграмму,

Во всюду сущую «Пчелу»!

Истребовал Булгарин… даму,

Да: «Поживей!», да: «Половчей!»

― Ну?! ― Взвыл коллежский казначей,

Известный зрителю Липович…

Икнул и обмер Павел Львович,

Вдохнул с часами в унисон

И тихо выдохнул, с присвистом:

В час адмиральский снился сон ―

Жил пристав. Мнил себя министром,

 

 

XL

 

Хоть был уже преклонных лет,

Жил за заставою Московской,

Носил фамилию Жуковский,

И сам был вылитый поэт ―

Одной повадкой стариковской:

Пером устроить pas d’action.

Лишь вышедши на пансион,

И дрожки выручив, и пару,

И с тем пять тысяч гонорару,

Сию же ночь предал перу

Жуковский сажень комбинаций

Искусной визы; и к утру

Почил над стопкой ассигнаций ―

 

 

XLI

 

Таков был сон. Ушей, очей

Предчувствия не обманули:

Веслов вскочил, не преминули

Коллеги тож, и книгочей

Заерзал на скрипучем стуле.

«…Несолоно хлебнув, домой

Поворотил боярин мой;

Велев приказчику повысечь

Дворовых, выложил пять тысяч

Пред взоры мутные; взашей

Лакея: «Прочь, чернобородый!» ―

Он ко свету, как царь Кощей,

Уж смежил очи над колодой».

 

 

XLII

 

― Иван Аронович! ― Ужель!

Извольте-с! Ах, как подюжели!

― Вчера в Михайловском уж еле

Насилу высидел: Жизель!

А что пригожего в Жизели? ―

Что Андреянова, душа,

Прелестно пляшет антраша

На ножке с твой мизинный палец?

Булгарина-то капиталец

Болтают, похудел на треть:

Влачится, тратит сбереженья.

Ну, полно перьями скрыпеть!

Подать в мое распоряженье

 

XLIII

 

Секретаря! ― Пал-Львович, вас

Действительный советник Хлюстов!

Что ж медлите! ― В дни мясопустов

Так слаб, что, право… ― Сей же час! ―

Меж гордо выпяченных бюстов

Сидящих за бюро коллег

Протиснувшись, лицо облек

Чиновник в кислую гримасу,

Будь из аптечного припасу

Им выпит разом весь ревень.

Вошед, забормотал с прононсом,

Поскольку, кланяясь, в ремень

Уткнулся осетринным носом:

 

 

XLIV

 

― Польщен-с премного ваши-ством…

Помилуйте-с, соснул невольно,

Немногим с полчаса, испольно… ―

Герой дрожал всем естеством,

И то крестился богомольно,

То брал ― в два пальца у виска ―

На караул, ― …лишь вполглазка,

Помилуйте-с… того-с… премного…

― Да что за притча, ради Бога,

Молчи! ― …невольно-с… ваши-ством… ―

И долго глупый Павел Львович

То осенял себя крестом,

То распрямлялся, как рядович.

 

 

XLV

 

И, верно, вскоре б захворал.

Но был властительный советник,

Хоть и неважный исповедник,

Зато отменный генерал:

― Голубчик, вольно! В понедельник

Начальствовать столом даров

Поступишь. Полно! Будь здоров!

Покамест стол ― одно названье,

Но… что за Божье наказанье!

Запел тропарь: «Польщен-с, польщен-с!» ―

Взошел, елейный, на амвоны

Архиерей! Каков прононс!

Что ж, все глядим в Наполеоны.

 

 

XLVI

 

Пастелью бы живописать,

Вобрать штрихи и полутоны,

Отринув штампы и шаблоны,

Портрет: лицо, манеру, стать.

Иные пишут… эпигоны ―

По сотне на оригинал.

И ныне ― кто не маргинал

Из грамотеев-черноризцев?

Крылов родил тьму баснописцев,

Да Озеров и Батюшков ―

Сонм трагиков и элегистов ―

В ряду тисненых корешков

Литературных нигилистов.

 

 

XLVII

 

Писать бы красками портрет:

Блеск, густота, кураж!.. Намажем

В высоком кивере с плюмажем

Лицо ― в багете эполет.

И так отделаемся ― шаржем,

Карикатурою дрянной:

Талант газетчика виной,

А высших не дал Бог талантов.

В тот вечер меж столичных франтов

Сверкал прелестный господарь,

Вздымал то грудь, то подбородок:

По вицмундиру ― секретарь,

Но под мундиром ― самородок!

 

XLVIII

 

Ба, Павел Львович! К барышу

Куда исчезло небреженье?

Иметь прямое отношенье

И к рысаку, и к мордашу!

― Подайте-с, милосьдарь, прошенье!

Тэк-с, Полуэктов Апулей,

Извольте-с: тысячу рублей!

Каков размах! Какая ощупь!

Попал проситель куром в ощип

В курьезной, вздорной кутерьме.

Но сколь приятные курьезы:

― Тэк-с, девять фунтов. Пять ― в уме!

Каков подлец! Какие грезы!

 

 

XLIX

 

Стол регистрации даров ―

Угодий, ловель, пашен, мельниц,

Сел, богаделен, рукодельниц,

Крестьян ― на вывод со дворов

(Не то ― с гробами со скудельниц:

Помещик нынешний вельми

Мудрен, поди его пойми),

Потирных кубков католицких,

Потертых ящиков денщицких,

Пожитков, чахлого жнивья,

Всего, что коплено годами

Отцами, что их сыновья

Спускают за год, между нами,

 

 

L

 

Приятелями, говоря ―

Стоял под рамой исполинской

С картиной сечи Бородинской.

И до исхода сентября

Бил по французу полк Ахтырский,

И целила Павлуше в плешь

Багратионовская флешь.

Как Бонапарт на поле брани,

Сидел ― с ногой на барабане ―

Мой Двуочёчников. К нему

Чины не ниже генерала

С докладом шли. В густом дыму

Звучал булат, картечь визжала…

 

 

LI

 

Воображаемый свинец

Из нарисованных орудий

Влетал в разверзнутые груди.

Паллады лавровый венец

Сиял на ратном перепутье,

И полыхали знамена.

На третий день Бородина

Коллежский секретарь вчерашний

Был даже ранен в рукопашной ―

Кавалергардии отец!

Гроза войны, Мюрат отважный!

…Тогда и втиснулся купец

С суконным рылом в ряд калашный.

 

 

LII

 

Все ― от лоснящихся локтей

(От вечного сиденья в лавке),

Все! ― от рубиновой булавки,

От самых кончиков ногтей

До вросшей в ухо бородавки,

До дикой щетки над губой,

До тика щечки голубой,

До неприятного жеманства ―

Спеца в делах негоциантства

В нем выдавало за квартал.

Спец, братец, не ходи к гадалке:

Цирульней воздух напитал

(С фальцетной нотою фиалки).

 

LIII

 

Лес жаловал и дом в мильон

Купчина ― двинскому купчине.

Но по какой такой причине

Сегодняшний Наполеон

Вмиг потерпел в осанке, в чине

До вида сущего сморчка,

Не испросив и пятачка

За Таинства сего свершенье,

Печать и рукоприложенье ―

Нельзя сказать наверняка.

― Дурак! ― кряхтел Веслов. ― Попович!

Свалял большого дурака

Столоначальник Павел Львович.

 

 

LIV

 

С помещицей Настасьей К.,

Безмозглой курицей уездной,

Готовой быть всегда полезной ―

Свалял того же дурака.

И принял вид весьма болезный

(Читай: «не в шутку занемог»).

Он брать хотел, но видит Бог,

Не мог! Не знал, как подступиться.

Пред ним сменявшиеся лица

Мы в том не смеем упрекнуть:

Купцы, дельцы и толстосумы

И рады были бы впихнуть,

Но не просил приличной суммы!

 

 

LV

 

Кто рубль с осьмушкою, кто ― два,

Те жертвовали «на бумагу»,

Косясь на жалкого беднягу,

Чья востроноса голова

Такую испаряла влагу,

Что лезла мысль о не благом.

Лоб отирался обшлагом,

И виза ставилась, где нужно.

И выражалось — не наружно,

Не вслух, но самым существом:

― По гроб вам, сударь, благодарен…

Польщен-с премного ваше-ством…

Кормилец… Благодетель… Барин…

 

 

LVI

 

Что ж Петербург? (Тебя пишу,

Дождливый, сумрачный, свинцовый!)

По крайней мере, от Дворцовой

До Знаменской: шу-шу, шу-шу! ―

О министерьи образцовой.

В дверях которой день-деньской

Толпилась очередь с Морской ―

Все к Двуочёчникову. Купно.

Хоть совершенно неподкупно

Не обходилось: свет коря,

Прельстившийся крылатой сплетней,

Подмасливал… секретаря

У Павла Львовича в передней.

 

 

LVII

 

Уперши в кружки кулаки,

Шотландский кушамши клоповник,

Купец, помещик и полковник

Чесали денно языки:

«Всяк государственный чиновник,

Как липку, знамо наперед,

Отца родного оберет

И ни на грош не похлопочет.

А дельце в три дни проволочит

Три месяца. Но что за бес:

Сановник дарственной палаты

Вершит бесхитростно и без

Гроша сверхподатной оплаты!»

 

LVIII

 

Весть затаилась при дворе,

Как новомодный вирус гриппа.

Ввесть моду греческого типа

Задумал пылкий Пуаре,

И с шелком к трону пала «липа»:

Есть-де престранный секретарь.

Что ж? Августейший государь

Был парадоксов друг и шуток,

И слухом слаб, но к слухам чуток.

Поставим ли царю в упрек,

Что он ― властительный и строгий ―

За небывальщину упек

Мосье в читинские остроги?

 

 

LIX

 

Да с полдороги воротил:

Порою хмурый, часто гневный,

Бывал по щедрости душевной

Богаче многих воротил

Наш император. С цесаревной

Всех подданных по той поре

Мнил обрядить он в «пуаре».

Да за казенными делами ―

За казнями и за балами ―

Замешкался. Взялся за кнут

И с тем про модные покрои

Забыл. Его ли упрекнут

России славные герои?

 

 

LX

 

Досуг судачить ― благодать!

Так толстосумы рассуждали:

«До Анны? Вряд ли. До суда ли

Чиновнику рукой подать?»

Ах, милостивы государи!

В трех днях от гроба на Покров

Не охрист месяц, но багров

Светил над Охтой слюдяною.

Снег с градом тучей ледяною

Влекло ко граду по Неве…

Тянулись зимние скрижали

В ее зловещей синеве

И сень ограды отражали.

 

 

LXI

 

Блуждала тень секретаря

Ложась на ветр осоловелый,

По набережной овдовелой.

Горбыль ржаного сухаря ―

Мост наплавной в Неве дебелой,

Скупой образчик новизны ―

Не наводился до весны.

И с тем от должности до дому

Герою бледному-больному

Прибавилось две-три версты.

Свернув с пространства в переулок,

Влачился смертный. И пусты

Зияли арки караулок.

 

 

LXII

 

― Посторонись! Посторонись! ―

Погибель взмыла за спиною

Летящей цугом четвернею.

Павлуша распростерся ниц

Пред тучей грозной, вороною,

Но угодить под экипаж

Бог миловал. Надменный паж

Пенял чиновнику с запяток

(Распоряжаться малый падок,

Едва ль не пуще седока).

И сам седок, мосье Липович,

Сказал Павлуше дурака:

― Дурак ты, словом, Павел Львович.

 

LXIII

 

Дурак начальнику, жене ль,

Свое не скроет положенье:

Безмолвно терпит униженье.

…Навстречу, кутаясь в шинель,

Шло дураково отраженье ―

В двояковыпуклых очках

И не по чину башмачках.

У будочки городового

Один приветствовал другого:

Мол, так и так-с, имею честь.

Другой ― в том роде, что мир тесен.

А как и звать кого, Бог весть.

И департамент неизвестен.

 

 

LXIV

 

Качнулся масляный фонарь

Над не притворенным парадным.

Не маршем доблестным-парадным

На марш взобрался секретарь,

И вздохи эхом многократным

Летели в лестничный квадрат.

Им вторил ветер в створах врат…

― Заботы не было, подай-ка! ―

Проохала домохозяйка ―

Старуха с оспой на лице,

В большом камлотовом капоте

И абрикосовом чепце,

Затеплив лампу на кивоте.

 

 

LXV

 

На три копейки серебра

Купив у скряжницы-старухи

Кулек зажаренной корюхи,

Капусты кислой с полведра

И черствой глины полкраюхи,

Чиновник с горем пополам

К двери прошаркал по полам,

Что, как мостки на Оредеже,

С годами починялись реже,

И доски с ржавыми гвоздьми

Басили, что твои фаготы,

Но сам Чайковский, черт возьми,

Не положил бы их на ноты.

 

 

LXVI

 

Подвешенный на волоске,

В камору тесную вселенный,

Любитель корюшки соленой

Дышал, как рыба на песке,

Когда снимал бледно-зеленый,

Давно заношенный до дыр,

Тугой казенный вицмундир.

И так, босым, в одном исподнем,

Предстал простым рабом Господним,

И постояв едва, прилег.

И тут бы пробил час Павлушин,

Когда б ни свернутый в кулек,

Холодный, непреложный ужин.

 

 

LXVII

 

За ужином, склоняся над

Клочком просоленной газеты,

Читал привычные памфлеты

Чиновник: «…шением Сенат…

Соорудить ватерклозеты

На Николаевском вокза…»

Любил дурак и за глаза

Высокоставленные лица.

И все пред тем, как помолиться

И удалиться на покой,

Читал: «…коллегии опеки

Богоуго… в Большой Морской…

Столоначальник… ни копейки…»

 

LXVIII

 

Обрывок был настолько мал

И так бессовестно запятнан,

Что делался почти невнятным,

Но Павел Львович понимал:

В долгу пред Богом неоплатном

Герой памфлета ― «светский лев»!

Он сам, по службе потерпев,

Избавлен мизерного шанса

От жалованья до аванса.

А вот купца за жилу хвать ―

И набивай деньгой карманы!

…С тем отправлялись почивать

Наполеоновские планы.

 

 

LXIX

 

Свербело левое ребро…

Был сон: казенная палата.

Под истинностью постулата:

«Проситель, слово ― серебро!»

И тяжестию циферблата

Пал-Львович ― статский генерал ―

Сшиватели перебирал.

Весьма прельщенный сам собою,

А пуще ― лентой голубою,

Он призирал поверх голов,

Ни перед кем не колебался,

И адъютант его, Веслов,

В дверях в дугу перегибался:

 

 

LXX

 

― Проситель Хлюстов! ― Что ж, проси,

Голубчик. Ба! Как похудели!

Учил ли должность, в самом деле,

Как «Отче наш, иже еси»?

Тогда того-с: к концу недели

Поступишь, брат, в секретари.

Да полно, не благодари. ―

По неизведанной причине

Вчера советник был при чине,

А нынче вовсе не у дел:

Обвис сюртук партикулярный;

Исхлопотал старик удел

И чин тишайший, титулярный.

 

 

LXXI

 

Виденье трепетно, как лань:

Вдруг в «пуаревских» туалетах,

В персидских шелковых штиблетах

И тюбетейке «эривань»,

Но при звезде и эполетах,

Павлуша ― светел, ликом мил ―

В своем Рождествене парил

Над церковью и отчим домом,

По-над имением, знакомым

С рождения. И Оредеж

Дарил отеческим лобзаньем…

(Престранный сон на одре, меж

Припаркой и кровопусканьем).

 

 

LXXII

 

Блажен из грешных, кто во сне

Взят из Отечества земного.

Врачуют знахари больного,

Хоть анатомия в цене:

Нам шарлатанство — все, что ново

И от Европы. Посему

Мы персонажу своему,

И публике, что нам внимала,

Не соболезнуем нимало:

О пень-колоду, не с руки

Сказанье благовествовалось.

…На лоне Оредеж-реки

Явленье скоро обрывалось.