Начало 70-х
Псков. Октябрьская площадь

 

 

Арбенина втянуть опять бы надо мне
В игру…
М. Ю. Лермонтов. Маскарад

 

 

Глава первая

КОМАНДИРОВКА

 

 

I

                                     …В эфире «Маяка»
Передавали в ночь «На всех широтах».
Изящно, словно в лузу «свояка»,
Закладывал машину в поворотах
Арбенин на заснеженном шоссе ­–
То левой осью в левой полосе,
То правою срывая вихрь с обочин.
Полночный Псков был бел и обесточен
И почивал, как призрак на одре.
В наводках атмосферных завихрений
По всей шкале отыскивал Евгений
Лишь свист и треск, и точки и тире.
Скользила «двадцать первая», как сани,
И сквозь помехи пробивалось: «Sunny».

 

II

Сверкнуло у почтамта в зеркалах
Пять горних сфер, вмонтированных в небо –
Скучающее небо в куполах
Над Псковом. Под аккорды Бобби Хебба
Выл резонатор, всхлипывал винил.
Арбенин ретрансляцию винил
И диктора Татарского в придачу,
Настраивая тщетно передачу:
Последний шанс давая соловью
Допеть, хоть не до гибели б – до клетки,
Знакомое услышать с восьмилетки
И жгущее в языцех «I love you»,
Вращая, изогнувшись в контрапосте,
Одною левой руль слоновой кости.

 

III

Лучился геральдический олень

В обводах «Волги», далеко не новой,

С накрышною антенной набекрень.

Приемник ультракоротковолновый

Ловил малопонятный говорок.

Шел семьдесят четвертый на порог.

Вжимался Псков, морозом оскобенен,

Мостами в лед. Расхристанный Арбенин,

Обруливая ямы наугад,

Летел, и фонарей кривые выи

Тянулись слепо в вихри снеговые.

Арбенин торопился в Ленинград ­–

Свернул на трассу и помчался прочь той

Дорогою ­с фельдъегерскою почтой.

 

 

IV

 

Так он служил – на почте ямщиком:

Водителем по линии фельдсвязи.

Портфель с никелированным замком

Подпрыгивал на темно-синей бязи,

Укрывшей псевдо-кожаный диван.

Тут встречных фур тащился караван

И строй попуток тонкой красной нитью

По серому неровному покрытью.

Кончался город красною чертой,

Наискосок прорезавшей названье,

И потянулось божье наказанье –

Разгадывать за гадкой чернотой

То гололед, то снежные наметы

И сбрасывать объятия дремоты.

 

 

V

 

Развилка у гаишного поста,

За ней – огни ночной бензоколонки,

И стрелка трепетала от полста,

И ерзал тросик дроссельной заслонки

Туда-сюда. Вот русская езда:

Прикуриватель вынут из гнезда,

И дым, смутивший лики циферблатин,

Арбенину был сладок и приятен.

Верст через семь, за «пьяною верстой»,

Спрямлялась и редела автострада,

И двести шестьдесят до Ленинграда

Маячили безделицей пустой:

Вдоль изб и параллельно перелеску

Евгений жал на полную железку.

 

 

VI

 

Он видел свет, но думал не про то.

Дурного года крохотный обглодок

Сжигал мосты, стирая феродо

На черный снег с предательских колодок.

А думал он, что если повезет –

Увидит утро с Пулковских высот

И взлетные огни аэродрома.

Тем временем исчадье автопрома –

Большой шестиколесный серафим

С распущенной телегою двуосной

Тащил к шоссе дорогой лесовозной

Живую елку, Господом храним –

На социалистический сочельник

(Который выпадал на понедельник).

 

 

VII

 

И безотказно следовал за ним,

Карабкаясь, вминая снег под ельник,

Бескрылый, гусеничный херувим –

Трелевочник, а попросту – подельник,

Бродяга, шаромыжник и подлец.

И оба перли в Нижний Городец –

На край земли, в болотину, под Струги –

Последний населенный пункт в округе.

Был каждый под завязку подшофе:

Два ангела из Ветхого Завета.

На площадь поселкового совета –

На огненное аутодафе

Везли этапом жертвенное древо,

И пенился тосол от перегрева.

 

 

VIII

 

С отринутым забралом, без прикрас,

Повырубив все дифференциалы,

Двужильный многотонный старый КрАЗ

Выкаркивал свои инициалы.

Бульдозер, воздух копотью тягча,

В кильватере сидельца-тягача

Корпел, звеня мальчишеским контральто.

Вот перед ними линия асфальта –

Внезапная, до тика на щеке!

Расширены зрачки и горизонты!

Груженый КрАЗ с спокойствием Джоконды,

С довольною ухмылкой на щитке

И тягою к солярочному смраду

Пополз из колеи на автостраду.

 

 

IX

 

Как жирный червь, железный трал, кроша

Обочину и жаждая свободы,

Он облыми очами алкаша

Ощупывал округлые обводы

На рандеву спешившего авто.

С обратным счетом: триста, двести, сто

Пространство стало выпукло и емко.

Отматывала метры киносъемка:

Короткая, неравная дуэль,

Финал сколь предсказуем, столь же скверен,

Проплыли титры: некто Е. Арбенин,

Исполнена ненужная «Метель»

И по заявкам – «Лунная соната».

Последний трюк: Мотор! Хлопушка! Снято!

 

 

X

 

Все разошлись, когда под гул цикад

Закат окрасил бархатное взморье,

И сахарный оранжевый цукат

Скатился за курляндское подворье,

А сосны отекали янтарем.

Арбенин с Ниной – все еще вдвоем,

Но будто люди разных полушарий:

Тут, в Юрмале, не сыщешь обветшалей

Домишка у стареющих чистюль,

Чем утлый брак Арбениных. Пуст берег.

Они любили Булдури и скверик,

В котором сняли домик на июль,

Но вышла эта глупая размолвка:

Испорчен отпуск, и двоим неловко

 

 

XI

 

Среди людей – дурацкий маскарад.

Евгений Александрович Арбенин,

Из Пскова направляясь в Ленинград,

Печалился о том, как современен

И усложнен классический разлад:

В большой бокал, что стенками разлат,

Заужен к ножке, полон мускателя,

Воткнуты две соломки для коктейля

И всыпан лед упреков и обид.

И двое пьют, касаясь локотками,

Мускат самозабвенными глотками.

Когда до дна обоими отпит

Тот яд, так упоителен и сладок,

На стенках появляется осадок.

 

 

XII

 

И настает безмолвное ничто:

Ни резких ссор, ни гневных монологов.

А от разрыва держит их лишь то,

Что общ очаг у двух враждебных логов.

Представь себе классический сюжет,

В котором у героев текста нет.

Сценический этюд, в котором двое

Хранят в себе молчанье гробовое,

Томах в шести. И подпись – Лев Толстой.

Какие шутки? Все-таки Арбенин

Едва ли был доподлинно уверен,

Тогда ли началось? Постой-постой…

Но вздохом отмечал, что да, пожалуй…

След от заката – медно-побежалый

 

 

XIII

 

Покорно угасал поверх волны,

Несущей блик вечернего абсента,

И были заведения полны

Поддельного латышского акцента,

Поделок из стекляшек янтаря –

Приезжими, короче говоря.

От немоты, безделья и безволья

Арбенин проклял все оттенки взморья –

От каверзной лазури до белизн:

Поблескивая свежею побелкой,

Над берегом – летающей тарелкой –

Свисал бесчеловечный модернизм

«Жемчужины», и стены этой глыбы

Облюбовали чокнутые рыбы.

 

 

XIV

 

Арбенины расстались у двери

Полутораэтажного коттеджа.

Над Булдури играло попурри –

Густое бесконечное арпеджо

Под звон и смех, и топот сотен ног.

Арбенин был предельно одинок,

Как гордый и изверженный расстрига,

И сорокакопеечная «Рига»

Курилась – сигарета за другой –

Под сенью кипариса на террасе.

Под Новый год, на Ленинградской трассе,

Припудренной невидимой шугой,

Евгений, мрачно думами влеком над

Поземкой, вспоминал, в какой из комнат

 

 

XV

 

В ту булдурскую ночь зажегся свет,

И скуки для старался вспомнить адрес.

Но кадры непроявленных кассет

Хранили кипарис и темный абрис

Без окон – островерхий террикон,

Смотревшийся во мглу полубалкон…

Он более не думал о коттедже.

Молчала Нина, и Арбенин тем же

Ей отвечал. В июле душен Псков.

Он – в полусне, она – полураздета,

Но перед ним развернута газета,

А перед нею – Блок или Лесков,

И этот Блок до боли безголосен!

…Унылый город облачался в осень

 

 

XVI

 

Как в старый плащ и плавными шассе

Вальсировал один, печальный стоик,

И перспективу Рижского шоссе

Не преломляли краны новостроек,

Но вписывались в общую канву

Опавших тополей, и наплаву

Покачивался сумрак пятиглавый

Над мокрою Довмонтовой державой.

Жил в городе бараков и церквей,

На Зáпсковье, камюшный посторонний:

Там улица была односторонней,

И не было ни ýже, ни кривей –

Двоим, увы, в ее хитросплетеньях

Не разминуться в разных направленьях.

 

 

XVII

 

Какой был год? Мне помнится, в тот год

Входили в моду платья из кримплена,

С прилавков смылся в рубчик коверкот,

А в брюках, расклешенных от колена,

Гулял весь Псков. Какой же это год?

Чтоб клетчатый пиджак, и чтоб из-под

Него – высокий ворот водолазки.

Ах, до чего к лицу зеленоглазке

Демисезон в громадных огурцах

Колоколообразного покроя!

Я помню! Помню нашего героя

В потертых и подвернутых фарцах –

Любуйтесь: лейбл Lee, и тоже тертый!

Так приближался семьдесят четвертый.

 

 

XVIII

 

Спросила Нина, как-то невзначай

Прервав обет молчания обоих:

«Который час?» – И тусклый иван-чай

Зарозовел на выцветших обоях

От первых нот забытых голосов.

– Шесть, без пяти. – «Осталось шесть часов».

Советское шампанское и шпроты

Из Юрмалы. – «Ты помнишь Pērle?.. Чтó ты!..

Нет, Женька!..» Шесть часов до коляды,

До ряженья и дуракавалянья.

Пружиною свернулось расстоянье,

Но что же тут ответить, коли ты

Уже на полпути, наизготовку

И напросился сам в командировку?

 

 

XIX

 

Пружина распрямилась. Понесла

Нелегкая на север, наудачу!

– Вернусь. – «Вернешься?» – Первого числа.

Врубил Арбенин с треском передачу

И полетел в звенящей ендове,

И черт-те что творилось в голове,

Как в старом, непроветренном чулане,

И сквозь помехи пробивалось: «Sunny».

«Нет, Женька… Нет!» – Евгений целовал

Глаза жены, как взбалмошный подросток

Целует институтских вертихвосток –

Настойчиво, навылет, наповал,

Отъявленно, безумно, плотоядно!

И становилась улица двухрядна.

 

 

XX

 

Он видел свет, но думал не о том.

О том, как отвратительны размолвки,

Когда из ада вырвался фантом,

Перерезая «двадцать первой» «Волге»

Короткую дорогу в Ленинград.

Руль влево, передачу наугад,

Заскрежетали шестерни стопало,

Дорога накренилась и пропала,

Руль вправо, передачу на себя,

Мелькали фары справа, фары слева,

Стекло рвалось, как девственная плева,

Баранку вправо-влево теребя,

Он видел свет и чуял пустотелость,

И света было больше, чем хотелось.