По небу, описывая медленную дугу, скатывается яркая и тяжелая звезда. Через миг по мосту идет прекрасная женщина в черном, с удивленным взором расширенных глаз. Все становится сказочным ― темный мост и дремлющие голубые корабли. Незнакомка застывает у перил моста, еще храня свой бледный падучий блеск. Снег, вечно юный, одевает ее плечи, опушает стан. Она, как статуя, ждет.

А. Блок

 

и мысли о тебе ― как в реку, не скупясь, бросать
с моста проверенные временем монеты.

N.

I

Незимние клавиры февраля:
Незрим Петрополь, ливнями пронизан,
Стучит по черным клавишам-карнизам
Квартирных окон форте: «Фа-Ре-Ля».
Клаксонов суета ― сюита правил
Дорожных. Виртуозно шпарит Павел
«God Save the King» на спиленных ладах.
Сквозь гул денной, среди глухих ночей ли
Выводит Петр на мокрых проводах
Вальс для трамвая и виолончели.

 

II

Сгущает тон Архангел Рафаэль,
Льет акварель Апостол Боттичелли.
Дворцовый мост ― дворовые качели ―
Блестящ и изворотлив, как форель.
Дождя стекает ниц меццо-сопрано
В альты ручьев, к подошвам Монферрана
Застывшего под бронзовым зонтом,
Пронзившим скудный фон над «Англетером».
Над оперой Михайловской ― фантом
Фон Ангальт-Цербстской с Ангелом Вольтером.

 

III

Кораблик-призрак реет в небеси
И снится до апреля гондольерам.
Не дремлют львы за кованым вольером,
Но берегут реликвии Руси.
Торосы ― голубые оригами ―
Меж славными гранитными брегами,
С транзитной визой шествуют в Залив.
Форштевень гордый крейсера «Авроры» ―
Их вечный первый встречный визави,
Да «Лейтенанта» новые опоры,

 

IV

Да ветхие ― Литейного. В просвет
Мчат экипажи копотны и споры,
И, близоруко щурясь, светофоры
Сквозь морось красят в патину проспект.
Скупой фасад с автографом неброским:
«Тот перекресток был истоптан Бродским!»
Иль тривиальным: «В этом доме жил…» ―
И дом гордится мрамором почетным.
В сем ― с гипсовой лепниной этажи
Слыли Лесковым, Гиппиус, и чертом,

 

V

И Богом! Сухопар и бледен Бог:
Трагичный тенор, непременно в черном.
Был в сорок, в срок, безвинно обреченным
И погребен под литерами «Б.Л.О.К.»
Иных домов заветное мерило ―
До блеска ль облобызаны перила
Устами воздыхательниц богов.
И нет строений более отрадных ―
Хранящих отпечатки каблуков
Кумиров в непроветренных парадных.

 

VI

Мундиров бирюзовых и плащей
Изжелта-абрикосовых, нарядных,
Полно по-вдоль проспектов многорядных,
Да вкруг новомощенных площадей.
Лепнины ленты, ордена балконов,
Лакеи из атлантов, купидонов ―
Здесь что ни дом, то франт иль генерал.
Что ни крыльцо ― витиеватый перстень,
Что ни окно ― в оправе минерал,
Ввезенный из голландий, индий, персий.

 

VII

Что ни нервюра ― в жемчуге колье.
То не дома ― Нортумберленды Перси!
Не капители это! Инда перси
Какой-нибудь Луизы де Коле
Не в счет! И все такое… напускное.
Под арку ж, в сквер ― увидится иное:
Не тот уж дом, но в скверном сюртуке,
С печальною кленовою клюкою
Да колотушкой дворницкой в руке ―
Полночный страж насельников покою.

 

VIII

Очнись, Читатель! Полно почивать,
Листая том обмякшею рукою.
Ступай за мной. Пойдем по-над рекою ―
К Аничкову подворью ночевать.
Как зимний воздух долговяз и вязок!
Я знаю, друг, правдивую из сказок,
Навеянных меж каменных громад.
На старый жанр, ты скажешь, вышла мода?
То ― вечное. Как кружево оград
И конный ряд фон Юргенсбурга Клодта.

 

IX

Здесь Невский ― многолик, многоязык,
Изысками пьянящий полиглота.
Под ним ― в пустых доспехах Ланселота ―
Фонтанка грустно вьет нагую зыбь,
В густом свету проспекта багровея.
Войдем в театр! и станем чуть правее
Подмостков, где кораблик без ветрил
Застыл, а Укротители и кони,
И граждане у бронзовых перил ―
Пред нами, Зритель, точно на ладони.

 

Х

Муз покровитель, эдакий Гарнет,
Не прочь, расположившись на балконе,
Три действа кряду в приторном бурбоне
Топить свой диоптрический лорнет,
Но восхищаться прелестями Граций:
«Есть многое на свете, друг Гораций,
Что и не снилось нашим мудрецам!»
Выкрикивать «решпекты» и «виваты»,
И в нежном настроенье: «ум-цам-цам», ―
Насвистывать в ус вальс из «Травиаты».

 

XI

Искусный дегустатор «de la Grange
Des Pères», первостатейный ресторатор,
И добрых постулатов реставратор
Займет всенепременно бельэтаж,
И ретроград с повадками вельможи
Сподобится в александрийской ложе,
Не замечая публики окрест.
Войдем в театр! Ты слышишь увертюру?
То превосходно сыгранный оркестр
Знакомую выводит партитуру.

 

XII

Ни шороха, ни стука каблука!
Запечатлевший конную скульптуру
Спит пейзажист (так некогда «Гравюру»
Здесь начертал покорный твой слуга).
Мрак пал в амфитеатровы глубины…
Вдруг занавес взмыл стаей голубиной!
И строки ― с рукописного листа ―
В привычный тенор облеклись, негромкий:
«…Упала поднебесная звезда
В просцениум, к перилам, к самой кромке».

 

XIII

Спит покровитель муз, и ретроград.
Прутки дождя под ветром хрупки, ломки.
Сошествие прекрасной Незнакомки
Промокший предвкушает Петроград.
Спят дегустатор, Грации, Гораций.
Под ливнем ― плавность линий декораций:
Пролет моста и Невского просвет,
И тучные, с потекшей тушью, стены…
И допплеровский зонтик ― так не в цвет
Недавно пустовавшей авансцены.

 

XIV

Терпенье, друг, постой! Ах, да… Она.
Смотри же! Рукоплещут светотени
И стеблями тропических растений
На стенах, подле каждого окна,
Сплелись, как на вратах литых близ Спаса…
― Безумье ли ― ждать встречи, ночи, часа!..
Она прекрасна! ― Да, увы. ― Почто ж,
Ответь, «увы»?!  Достало б взгляда, мига…
В сказанье сем интриги ни на грош,
Так пусть в «увы» укроется интрига.

 

XV

― Но кто она? ― Поведаю одно:
Ей колыбель ― божественная рига.
В глазах ― огни космического брига,
Но наше море в них отражено.
― Она не петербурженка?! ― Одышка
Тебя погубит. Русская ль, латышка ―
Дочь ветра и балтийской синевы.
Не все ль равно? ― о, времена и нравы! ―
Асфальтовые ль улицы Невы,
Мощеное ли устье Даугавы?

 

XVI

― Не тщись витийством сути прояснить,
В трех деревах блуждая у дубравы.
― Летите в мир, таинственные главы,
Не отпуская истинную нить!
Клянусь, лишь будет брошена монета,
Не отступлю ни шагу от сюжета.
― Ее прекрасно ль имя? ― Да! Летим
За яркою звездой дугою Млечной!
Пролог иссяк. К несчастию, сантим
Уж извлечен из сумочки наплечной.

 

XVII

Льют струи ниц. Нанизан полонез
На струны лона речки скоротечной.
Обычай беспричинный и беспечный:
Шаг, полувзмах, изящный полужест,
Златящий длань простертую Фонтанки ―
Кочующей по улицам цыганки.
Суть исстари всяк присный пилигрим
Полтину в реку бросит, сердцу внемля…
Дождь с капителей слизывает грим
И в люки мостовых смывает время.

 

XVIII

Снимает с плеч промокший город-храм
Набухшую лакейскую ливрею,
Зашторивает синей акварелью
Полоски электрических реклам.
Бытийную размачивая бренность,
Стирая с ликов улиц современность
И патину, стремится вспять февраль.
Лет паутину сбрасывает Лета,
И льется ниц простая пастораль,
А в звонких струях крутится монета.

 

XIX

Мал золотник и проба серебра
Едва дороже, чем сама примета ―
Осколок незапамятного лета
Чеканки Петербургского двора.
Двугривенный неровный и шершавый,
С отличьем Александровской державы ―
Ширококрылым гербовым орлом,
Раскинувшим когтистые десницы.
Сребристый диск, сверкающий ребром,
Как ободом небесной колесницы.

 

XX

Волшебный перелистан календарь
В сто семьдесят страниц (и две седмицы).
Спорхнул на град с Адмиралтейской спицы
Морозный, хрусткий, взбалмошный январь.
И отраженьем в речке неглубокой
Натешившись, сей франт голубоокой
Под сводами Аничкова на льду
Затейливую выписал виньетку
И снегопадом спрятал ― на лету! ―
Оброненную барышней монетку.

 

XXI

Так херувим, кружа над январем,
Теряет с пухлой ноженьки пинетку,
И та, упав на кружевную ветку,
Алеет, обратившись снегирем.
Так хор метафор красит скучность прозы.
Так зимней сказки суть метаморфозы.
Навеянный же сказочником сон
Чрез вечность перекинул виадуки
И умертвил клаксонов унисон,
Но воскресил неслыханные звуки.

 

XXII

Меж Петроградских зданий-леденцов
Лубки-картинки ― переулков луки ―
Расплескивают стансы о разлуке
Торжковских да тверецких бубенцов.
Раскручивая вихри снеговые
Скрипят-хрустят полозья почтовые,
Им ломовые скачут по пятам,
Один, другой, двадцатый ― точно моли! ―
Который из почтамта, кто в почтамт
Везет журналы, письма, бандероли.

 

XXIII

Чуть утра след, статистов уж потоп:
Зеваючи примеривают роли
Людей служилых. Здесь по Божьей воле
Кто булочник, кто будочник, кто поп.
С казенной опечатанной депешей
Спешит чиновник по особым ― пеший.
В шинели из зеленого сукна
Советник ли надворный, титулярный:
«На Невском настает сей час весна», ―
Напишет завсегдатай популярный.

 

XXIV

В прорехах неба бледная луна,
Как в северных барханах волк полярный,
Глядится свысока на град фиглярный,
Сверкающий звездою с галуна
Невы-реки. В безумно-лунном блеске
Роятся петербургские гротески:
Аничков мост ― иссиня-черен, стар;
Хранят исчадье башни-великаны,
И к хордам их прикован тротуар…
И конные исчезли истуканы.

 

XXV

Один лишь миг клубились в мираже
Их отраженья ― зыблемы и странны:
В упряжке мчали кони окаянны
По льду венецианской протеже.
Качнув моста чугунные вериги,
Возница взмыл на клодтовой квадриге,
И след истерся взмыленных коней ―
Где Лавры возвышаются шеломы
Над лаврами возлюбленных теней…
Оставив ту, с которой незнакомы,

 

XXVI

Наедине с двуликим январем,
Сокрывшим бездны скользкие изломы.
По грудь в сугробах охристые домы.
Под уличным желтеет фонарем
Четырнадцатичинная столица…
Спешим же! Ибо действо состоится,
Не отобьет и полдня бастион!
Покинем до поры амфитеатр.
Устроим так, что невский моцион
Не совершит коллежский регистратор.

 

XXVII

Его хоть ждут в присутствии, в Морской,
Но в самый раз оплакивать утрату:
Семь дней тому коллегии куратор
Сослал юнца в именье под Москвой.
С безделицей, под сокровенным грифом.
Да слег гонец в Клину, подбитый гриппом,
И вот уже преставился почти,
Был причащен и предан смертным мукам.
(Иль дома прошлым вечером почил ―
От пущего усердия к наукам).

 

XXVIII

Где б ни был он, его на Невском нет!
А нам пропажа мальчика ― порука,
Что в повести не вынырнет проруха.
Да и на что нам, собственно, корнет?
(Нет, жив он, мы ли мстительны во гневе?)
Идем, Читатель, к нашей Женевьеве.
К Аничкову! На сцену, в сень кулис!
В роскошные и славные плеяды
Прекрасных лиц, в толпу песцов и лис ―
О, зимние столичные наряды!

 

XXIX

Извольте в свет! Известнейших господ,
Изящных дам ― ах, пылкие наяды! ―
Степенна глупость, и надменны взгляды.
Их жизнь, за неимением забот,
Сладка… При бакенбардах и во фраке
Под соболем ― сенатор князь Куракин:
В столице ― чин, в Сибири ― божество.
Он, впрочем, стар и не обидит мухи…
― Ба! Здравствовать желаю, ваше с-ство!
(Сиятельство изрядно тугоухи).

 

XXX

― Признаться, я беспрекословно рад
Обресть вас в добром здравии и духе.
Гляжу, напрасны горестные слухи,
Что вас опережают наугад!
― Нижайшие поклоны из Коломны,
От N. и N. ― У Сильвии Петровны
Сегодня бал. До встречи, господа!
О, дивный век! Прадедовы пенаты.
Старик нас с кем-то спутал ― не беда
(Сиятельство давно подслеповаты).

 

XXXI

Гусар, гуляка, русский бриллиант
В оправе аксельбанта, франт усатый ―
Строчит стишки и манит час расплаты,
Отчаянный и едкий дуэлянт.
На Невском ― день нечаянных оказий…
(Погибель он отыщет на Кавказе
Лет этак через пять, несчастный Л***.
И свет надменный ― холодно и строго, ―
Прослышав, что проиграна дуэль,
Произнесет: «Туда ему дорога»).

 

XXXII

Ах, вижу, проку нет в пустых речах.
Как ей тебя представить? Ради Бога…
Но вдруг не вожделение ― тревога
В твоих, Читатель, вспыхнула очах!
Ты чувствуешь? Ты слышишь? ― Гулкий рокот,
И скрип, и свист, и храп, и дробный топот
Безудержной четверки роковой?!
Безумно поздно, к черту представленья!
Из мрака показался верховой
Предвестником последнего явленья.

 

XXXIII

C испугу всадник сам ни жив, ни мертв:
Исполнив высочайшее веленье,
Стремится птицей в Третье отделенье,
Где битых два часа граф Бенкендорф,
Милейший Александр, сын Христофоров,
Лупцует оплошавших плац-майоров.
Коль скоро памятуем об отце,
Запишем кратко: «рижский губернатор».
Наш граф интрижки правит при дворце ―
Жандарм, шпион и писем перлюстратор.

 

XXXIV

За тайный (ставший явственным) дозор
Приблизил Бенкендорфа император.
О, как гордился б им лифляндский vater ―
Прилежный, льстивый павловский трезор,
Не знавший повышенья и в помине!
(Но, разумеем, кабы жил поныне,
И если б сын не продал на корню
Сношения отца с масонской ложей…)
Постыло! Возвращаемся к коню,
Что скачет под напуганным вельможей.

 

XXXV

Пришпиленный не шпорой, не хлыстом
Отхоженный, он чует огнь под кожей.
Посторонись, медлительный прохожий!
Конь в три прыжка расправился с мостом,
Увил поземку грациозным махом.
Подстегнутый неизъяснимым страхом,
Гонимый им, застигнутый врасплох,
Гнедой шалеет, пену ниц роняя:
Несущая нешуточный всполох
Уже близка квадрига вороная!

 

XXXVI

Безудержней, чем в паводок Нева,
Не знавшая поводьев, коренная ―
Будь мельница пустила б ветряная
Дорожное жнивье на жернова ―
Копытом разбивает путь мощеный
Вослед за озорной, не укрощенной
Форейторскою плетью уносной,
С рысистой ровней, цугом упряженной.
От Знаменской ― бог знает! ― до Сенной
Аллюром тем всяк конь завороженный

 

XXXVII

Сам понесет! И горе-седока
Низвергнет сгоряча на лед луженый.
И побредет вершник уничиженный,
Поглаживая вмятые бока.
(Уж он за схожесть с сизою собакой,
Осмеян в спину колпинским зевакой).
Скупого солнца проблески черня
И пестрый лик строптивого проспекта,
Чертовски удалая четверня
Летит ― предтечей клодтова прожекта.

 

XXXVIII

Аничков мост! Азарт! Разбег! Кураж!
Паж на задках ― для пущего эффекта.
Хваленый экипаж… Холеный некто ―
Изволь, прелюбопытный персонаж:
Гасконский шарм и глянец без румянца
В нем выдают, пожалуй, иностранца.
Посольский атташе, vicomte Auguste
D’A…, впрочем, здесь излишне мы учтивы.
Иных имен не вспомнить наизусть,
Хотя б они весьма красноречивы.

 

XXXIX

Я б вырвал лист… Так дальше ― не нова
Палитра. Вьюгой выбелены нивы,
Усталый сухостой и стылы ивы ―
Близ Черного ручья. Plus rien ne va.
Герои драматичной пантомимы
На свете сем уже непримиримы:
Меж ними жердь ― условленный барьер.
Выкуривают горькую черуту
Безвременья… что мчит во весь карьер
И низойдет с минуты на минуту.

 

XL

Прогнулся мост под грохотом подков!
И тяжестью дуэльных атрибутов
В барантовском ларце! Все перепутав,
Переиначив впредь на сто веков,
Переназначив дату, час и место,
Качнулась та, чье имя неизвестно,
Чей красотою был ты упоен,
Несбыточным томился ожиданьем…
Цуг на дыбы! Которую поем
Ищи ― звездой над скорбным мирозданьем.

 

XLI

В туманностях, на спинах Гончих Псов,
Во мгле ночной; в глуши былых преданий,
Которым несть ни счету, ни названий;
Над хором безутешных голосов,
Наполнивших литературный Невский.
Журнальный завсегдатай Данилевский,
Курьер из Севастополя Толстой
И Карамзин плетут сорокоусты:
«Впусти, Святой Апостол, на постой
Звезду новопреставленной Августы

 

XLII

(Елисаветы, Анны) и грехи
Прости ея…» ― Молитвы безыскусны,
Финалы фолиантов полупусты,
Несчастны, но как конница лихи.
Несчастен Кавалер Прекрасной Дамы.
Железный век лишился амальгамы.
Едва найдется книжных корешков,
Пропитанных французскими духами.
Хотя, позволь. Позволь! Олег Горшков
Пленит сердца приятными стихами.

 

XLIII

Вкусивший песен тех блажен и есть,
Творивший их обласкан небесами!
Мы широко раскрытыми глазами
Узрели полушаг и полужест,
Запруженную людом мостовую
И вздыбленную лошадь уносную,
И в небе над Невой крылатый бриг.
Смешались в гамму города большого
Басов многоголосье, меццо крик,
Трезвон церквей и трель городового.

 

XLIV

Отхлынуло веселье. Свет, ворча,
Сполз в каземат молчанья гробового.
Из дому Белосельской родового
Позвали англичанина-врача.
Но где же ты, мой друг? Пора в дорогу.
Тут что-то несусветное, ей-богу,
Произошло: пред публикой представ
Блистает лаком зимняя карета,
И та, чье имя стыло на устах ―
В объятиях коллежского корнета…

 

XLV

Упасена. Чужда, отрешена.
Излюбленная Грация Гарнета.
Оброненная барышней монета
В извилистой волне отражена.
Дан занавес, расходятся кумиры,
Дождь тарабанит вешние клавиры;
Нашпиливая серенький сатин,
Сшивает град февральские останки;
Негромкий всплеск ― потерянный сантим
Достался распеленатой Фонтанке.

 

XLVI

Довольно изгибаться, точно мост
Коллежско-регистраторской осанки.
― Да кто ж она?! ― Рязанки ли, рижанки
На Невском нет, на свете, в сонме звезд,
Читатель мой, смешной innamorato.
На Робеспьера мне, вам на Марата.
Здесь разминемся. Пшел! Избави, сгинь,
Любитель сцен батальных и фатальных,
Спаситель разнесчастных героинь
Романчиков до слез сентиментальных!

 

XLVII

Я много ль слышал сам о ней? Одна
Скупая тень пейзажей идеальных,
Тон в толще описательств, столь детальных,
Что мнится впечатленье полотна.
«В трех деревах плутал!» ― Вы, сударь, правы.
Но суть дана, датированы главы,
Прошита и окончена тетрадь,
И нет нужды, чтоб вписывать и править ―
Ни пришлых отступлений не убрать,
Ни полштриха к портрету не прибавить.

 

XLVIII

Прощай, прощай, коллежский камер-паж!
Ну что за вещь причудливая ― память.
Январь, Петрополь, мост, мороз и заметь,
И чертов новомодный экипаж
Французского виконта д’Аршиака.
Торопится подвыпивший гуляка,
Укутав в плащ барантовский ларец
С дуэльной парой, к даче Комендантской!
Прощай, новопреставленный творец
«Езерского» и «Дочки капитанской».

 

Конец