Как горний сыр в кефирном маринаде,
В предутреннем эфирном променаде
Клонился месяц к западу за МКАД.
И тени, точно долгие вериги,
Ощупывали остов «Новой Риги»,
Когда с востока выглянул закат.

Рождался за кормою ал и нем он —
Тот врубелевско-лермонтовский Демон —
Вершитель блага, возжелавший зла.
И воспылала к Демону Аврора,
Хмельная от багрового кагора,
И гордая гляделась в зеркала.

Взвивался Демон над Волоколамском,
Потом под тонким наволоком ласкам
Те двое предавались, и цикад
Гуденье, как эфирные помехи,
В такт заглушало новости на «Эхе»,
Исполненные громких эскапад.

И с полчаса над Княжьими Горами
Они в верхушках сосен догорали,
Блуждая в золотившихся стволах, —
Сын злобы и изнеженная дева.
Аврора в сорока верстах от Ржева
Уже не отражалась в зеркалах.

Сгорающий на солнце черный лебедь
Крылами простирался над «эм-девять»,
От взглядов закрывая звездопад.
Дремали мы, и в сонную обитель
Дозорцевский «Последний посетитель»
Врывался сквозь помехи наугад.

В прохладе непроснувшегося лета
Блестящий ромб бубнового валета
На взмыленном капоте прикорнул.
Восход великолукские скрижали
В засвеченном зените отражали,
Разменивая полдень на кону.

Смешались карты в ломберном гармине.
Перетлевали, как дрова в камине,
Восток с восходом, запад и закат.
Переплетались запахи и звуки,
Шоссе Новосокольники и Луки
Касались рукавами эстакад.

Как горний сыр в кефирном маринаде,
Луна плыла, пылая где-то сзади,
Облаткой растворяясь в облаках.
Пустырники дорогой Новорижской,
Пустынной, дорогой и нуворишской,
Тянулись и терялись в зеркалах.